Меню

Поиск: "и" "или"


  Международный подшипниковый концерн "Автоштамп". Предлагает широкий ассортимент подшипников, шин, ремней.






 
Часть вторая
Глава 20
Глава 20 - В ЛАГЕРЯХ ГУЛАГА<
   Если б я там не побывал - не написать бы мне этой главы.
   До лагерей и я так думал: "наций не надо замечать", никаких наций вообще нет, есть человечество.
   А в лагерь присылаешься и узнаёшь: если у тебя удачная нация - ты счастливчик, ты обеспечен, ты выжил! Если общая нация - не обижайся.
   Ибо национальность - едва ли не главный признак, по которому зэки отбираются в спасительный корпус придурков. Всякий лагерник, достаточно повидавший лагерей, подтвердит, что национальные соотношения среди придурков далеко не соответствовали национальным соотношениям в лагерном населении. Именно, прибалтийцев в придурках почти совсем не найдёшь, сколько бы ни было их в лагере (а их было много); русские были, конечно, всегда, но по пропорции несравненно меньше, чем их в лагере (а нередко - лишь по отбору из партийных ортодоксов): зато отметно сгущены евреи, грузины, армяне; с повышенной плотностью устраиваются и азербайджанцы, и отчасти кавказские горцы.
   И, собственно, - никого из них нельзя в этом винить. Каждая нация в Гулаге ползла спасаться, как может, и чем она меньше и чем поворотливей - тем легче ей это удавалось. А русские в "своих собственных русских" лагерях - опять последняя нация, как были у немцев в Kriegsgefan-genenlagers.
   Впрочем, не мы их, а они нас вправе были обвинить, армяне, грузины, горцы: а зачем вы устроили эти лагеря? а зачем вы держите нас силой в вашем государстве? Не держите! - и мы не станем сюда попадать и захватывать такие привлекательные придурочные места. А пока мы у вас в плену - на войне как на войне.
   А как с евреями? Ведь переплёл русских с евреями рок, может быть и навсегда, из-за чего эта книга и пишется.
   Но ещё прежде того, прежде вот этой строчки, найдутся читатели, бывшие в лагерях и не бывшие, кто с живостью оспорит, что я высказал тут правду. Они скажут, что многие евреи были на общих работах. Они отрекутся, что были такие лагеря, где евреи составляли большинство среди придурков. Тем более отвергнут они, что будто бы нации в лагерях помогали друг другу избирательно и, значит, за счёт остальных. А кто вообще не считают себя какими-то отдельными евреями, а ощущают такими же во всём русскими. Если же где получался перевес евреев на ключевых лагерных постах, то совсем не преднамеренно, выбор шёл по личным признакам, по таланту, по деловым свойствам. Кто ж виноват русским, что у них нет деловых свойств?.. Будут и такие, кто горячо утвердит прямо противоположное: что никому в лагере не жилось так тяжело, как евреям, да это и на Западе так понято: в советских лагерях тяжче всего страдали евреи. Среди писем по "Ивану Денисовичу" было у меня и такое, от анонимного еврея: "Вы встречались с евреями, томившимися вместе с вами безвинно, были, очевидно, не раз свидетелями их мучений и гонений. Они терпели двойной гнёт: заключение и вражду со стороны заключённых. Расскажите об этих людях!"
   И если я захотел бы обобщить, что евреям в лагерях жилось особенно тяжело, - мне это будет разрешено, и я не буду осыпан упрёками за несправедливое национальное обобщение. Но в лагерях, где я сидел, было иначе: евреям, насколько обобщать можно, жилось легче, чем остальным.
   Экибастузский мой солагерник Семён Бадаш в своих воспоминаниях рассказывает, как он устроился - позже, в норильском лагере - в санчасть: Макс Минц просил за него рентгенолога Ласло Нусбаума просить вольного начальника санчасти. Взяли1. Но Бадаш, по крайней мере, кончил на воле три курса медицинского института. А рядом с ним остальной младший медперсонал: Генкин, Горелик, Гуревич (как и мой приятель Л. Копелев, Унжлаг) - и не касались той медицины никогда прежде.
   Потеряв чувство юмора, пишут и так: А. Белинков "был отброшен в самую презираемую лагерную категорию "придурков"..." (совсем некстати добавляется "и "доходяг"", но доходяги - это социальные антиподы придурков, да Белинков и не был в доходягах). - "Отброшен в придурки"! - это ж надо выразиться. "Унижен в барины"? - А вот основания: "Копать землю? Но до 23 лет он не только её ни разу не копал, но и в глаза лопаты не видел"2. Значит, ничего другого не остаётся, как идти в придурки, ясно.
   А вот у Левитина-Краснова мы читаем о литературоведе Пинском, что в лагере он был санинструктором. По лагерной шкале: неплохо, значит, зацепился. Левитин же пишет об этом как о величайшем унижении профессора-гуманитария.
   А вот часто печатался уцелевший зэк Лев Разгон, журналист, никакой тоже не медик. Но из рассказа его в "Огоньке" (1988) узнаём: в Вожаеле он был медиком в санчасти, да ещё расконвоированным. (По другим его рассказам - и старшим нормировщиком на страшном лесоповальном лагпункте. Ни из какого рассказа его не просверкнёт, что хоть чуть побывал на общих работах.)
   Вот из далёкой Бразилии принесло в СССР еврея Франка Диклера, его посадили, конечно, он и русского не знает - и что же? Имел в лагере блат, получил в заведование больничную кухню - да это сказочный кладезь!
   Вот и Александр Воронель, попавший в лагерь "политическим малолеткой", рассказывает: в лагере от первых же шагов "помощь... мне охотно оказывали заключённые-евреи, не имеющие никакого понятия о моих идеях". Еврей-банщик (тоже - весьма важный придурок) сразу выделил его и "велел приходить за любой помощью"; еврей-самоохранник (тоже придурок) препоручил еврею-бригадиру: "Вот, Хаим, тут двое еврейских ребят - не давай их в обиду". И бригадир - взял их под крепкую защиту. "Другие воры, особенно "старики", одобряли его: "Правильно делаешь, Хаим! Своих поддерживаешь! А мы, русские, как волки друг другу""3.
   А ещё не упустим, что и в лагерном состоянии - многим евреям, уже по традиции общего взгляда, "сами собой" плыли в руки коммерческие сделки, даже если зэк-еврей их вовсе не создавал сам и не искал, как М. Хейфец. Об этом он выразительно замечает: "Как жаль, что подобные ситуации нельзя описать на материале лагерной жизни. А богатые, красивые есть сюжеты! Но всё та же этика "надёжного" еврея замыкает мне уста. Что поделаешь: хоть маленькая, но коммерческая тайна должна - по законам племени- сохраняться навсегда"4.
   Латыш Ане Бернштейн, один из моих свидетелей по "Архипелагу", считает, что он лишь потому выжил в лагерях, что в тяжёлые минуты обращался за помощью к евреям, а те по фамилии, да и по подвижному облику, принимали его за своего - и всегда выручали. В лагерях же, где он побывал (например буреполомские, начальник Перельман), евреи, говорит, всегда составляли всю правящую верхушку и евреи же были ведущие вольнонаёмные (Шульман - начальник спецотдела, Гринберг - начальник лагпункта, Кегельс - главный механик завода), и, по его рассказам, в избранный себе штат подбирали из заключённых - тоже евреев.
   Этот у евреев национальный контакт между вольными начальниками и зэками невозможно упустить из виду. Еврей-вольный не настолько был глуп, чтобы в еврее-заключённом действительно увидеть "врага народа" или злого хищника народного достояния (как это видел оболваненный русский в русском), он прежде всего видел в нём страдающего соплеменника, - и хвала евреям за эту трезвость! Кто знает великолепную еврейскую взаимовыручку (ещё так обострённую массовой гибелью евреев при Гитлере), тот поймёт, что не мог вольный начальник-еврей равнодушно смотреть, как у него в лагере барахтаются в голоде и умирают евреи-зэки, - и не помочь. Но невероятно представить такого вольного русского, который взялся бы спасать и выдвигать на льготные места русских зэков за одну лишь их нацию - хоть нас в одну коллективизацию 15 миллионов погибло: много нас, со всеми не оберёшься, да даже и в голову не придёт.
   Иногда благополучно стягивается такая компания евреев-зэков и уже не занятая свирепой борьбой за выживание, - чего только не придумает? Вот инженер Абрам Зисман рассказывает: в Ново-Архангельском лагере "занялись [мы] в свободное время подсчётом: сколько еврейских погромов было за всё существование Российского Государства. Заинтересовали этим вопросом и начальство лагеря, миролюбиво к нам относящееся. "Начлаг" был капитан Гремин (Н. Гершель - еврей, сын портного из Жлобина), - начальство написало в Ленинград в архив быв. Мин. Внут. Дел, - оттуда месяцев через восемь пришла справка... от 1811 по 1917 г. на территории России было 76 еврейских погромов, число жертв исчисляется около трёх тысяч человек" (т.е. всех, так или иначе пострадавших). Автор напоминает, что в средневековой Испании за 6 месяцев было убито около 20 тысяч евреев5.
   Сюжетную ноту вносят и воспоминания коммуниста Иосифа Бергера о высоком стукаче Льве Ильиче Инжире: бывший меньшевик, арестованный в 1930, он сразу пошёл на сотрудничество с ГПУ в опасении репрессий против семьи и потери квартиры в центре Москвы: "помог в подготовке меньшевистского процесса" 1931 года, подписывал фальшивые обвинения на своих лучших друзей; тут же, в 1931, был освобождён и назначен главным бухгалтером Беломорстроя; при Ежове - и главным бухгалтером ГУЛага, при "полном к нему доверии и наличии связей на самых верхах НКВД" (Инжир вспоминал и одного "ветерана НКВД, еврея, пересыпавшего свою речь изречениями из Талмуда"), - и снова арестован в противоежовской волне. Однако бывшие коллеги по ГУЛагу устроили Инжира льготно и в лагере, но здесь он уже стал явным "доносчиком и провокатором", зэки подозревали, что и богатые посылки, получаемые им, - не от родственников, а от Третьего Отдела. Всё же в 1953 он, в тайшетском лагере, снова получил срок, на этот раз обвинён в троцкизме, а также что скрыл от Третьего Отдела "симпатии к государству Израиль" его подельников6.
   Всемирно известный БелБалтлаг вобрал в себя в 1931-1932 годах сотни тысяч русских, украинских и среднеазиатских мужиков. Раскрыв августовскую газету 1933 года, посвящённую окончанию канала, читаем список награждённых. Ордена пониже получают там и бетонщики, арматурщики, но высший орден, орден Ленина, - только восемь человек, ещё с большими фотографиями каждого, и дан он лишь двум собственно инженерам, но зато - всему высшему руководству канала (по сталинскому пониманию роли личности). И кто же там во главе? Генрих Ягода, нарком НКВД. Матвей Берман, начальник ГУЛага. Семён Фирин, начальник БелБалтлага (к моменту награды - уже начальник Дмитлага, и там повторится вся картинка ещё раз). Лазарь Коган, начальник строительства (таковым поедет и на Волгоканал). Яков Рапопорт, заместитель начальника строительства. Нафталий Френкель, начальник работ Беломорстроя (и злой дух всего Архипелага)7.
   И все их портреты опять крупно повторены были в торжественно-позорной книге "Беломорканал"8 - формата как церковное Евангелие, как на Тысячелетнее Царство впереди.
   И вот 40 лет спустя я повторил эти шесть портретов негодяев в "Архипелаге", - с их же выставки и взял, и не выборочно, а всех управителей, кто был помещён. Боже - какой всемирный гнев поднялся: как я смел?! это - антисемитизм! я - клеймёный и пропащий антисемит. В лучшем случае: приводить эти портреты был "национальный эгоизм" - то есть русский эгоизм! И - поворачивается язык, когда на соседних страницах "Архипелага": как покорно замерзали "кулацкие" пареньки под тачками...
   А где ж были их глаза в 1933, когда это впервые печаталось? Почему ж тогда не вознегодовали?
   Повторю, как лепил и большевикам: не тогда надо стыдиться мерзостей, когда о них пишут, а - когда их делают.
   О Нафталии Френкеле, неутомимом демоне "Архипелага", особая загадка: чем объяснить его странное возвращение в СССР из Турции в 20-е годы? Уже благополучно удрал из России со всеми капиталами при первом дуновении революции: в Турции уже получил обеспеченное, богатое и свободное положение; никогда не имел и тени коммунистических взглядов. И - вернуться? Вернуться, чтобы стать игрушкою ГПУ и Сталина, сколько-то лет отсидеть в заключении и самому, - зато вершить беспощадное подавление заключённых инженеров и уничтожение сотен тысяч "раскулаченных"? Что двигало его ненавистно злым сердцем? Кроме жажды мести к России не могу объяснить ничем. Пусть объяснит, кто может9.
   А понимая механизм лагерного устройства и спускаясь чуть пониже? Начальник 1-го отдела строительства Беломора - Вольф, начальник Дмитровского отдела Волгоканала - Бовшовер. Финотдел Беломорстроя: начальник Л. Берензон, его заместитель А. Дорфман, только что упомянутый Инжир, ещё Лоевецкий, Кагнер, Ангерт. А сколькие посты остаются скромно не названными? И можно ли предположить, что евреев допускали на канале копать лопатой, гнать тачку с грунтом и от истощения рухнуть над этой тачкой? - Судите, как хотите. А.П. Скрыпникова и Д.П. Витковский, побывавшие на Беломоре, рассказывали мне, что в рядах придурков Беломорканала преизбыточны были евреи, но не катали они тачек и не умирали под ними.
   И не в одном БелБалтлаге можно было увидеть высоких лагерных начальников-евреев. Строительство железной дороги Котлас-Воркута - Мороз (его сын женился на Светлане Сталиной); особоуполномоченный ГУЛага по Дальнему Востоку - Грач. Это - немногие имена, какие случайно выплыли. Не написал бы мне зэк-американец Томас Сговио - я б и не знал о таком начальнике Чай-Урьинского Горного Управления на Колыме в 1943-44 (разгар Отечественной войны): "Подполковник Арм был высокий черноволосый еврей с ужасной репутацией... Его дневальный торговал спиртом кому угодно: 50 грамм - 50 рублей. Держал своего собственного преподавателя английского языка - молодого американца, арестованного в Карелии. Жена его получала зарплату бухгалтера, но не работала, а вместо неё в конторе сидел зэк" (очень частый способ, как семьи гулаговского начальства ещё подрабатывают).
   А вот уже в "гласность" печатает советская газета о страшном гулаговском управлении, строившем туннель материк-Сахалин, оно называлось "трест Арайса"10. Кто был этот товарищ Арайс? - не ведаю. Но и сколько погибло у него в шахтах и в недостроенном туннеле?
   Да, конечно, я знал и таких евреев (с ними и дружил), кто нёс тяготы общих работ. В "Архипелаге" я описал молодого Борю Гаммерова, нашедшего быструю свою гибель в лагере. (А друг его, литератор Ингал, мало знавший арифметику, был с первого лагерного дня взят в бухгалтеры.) Непримиримого и неподкупного Володю Гершуни. Йога Масамеда, принципиально работавшего на общих в каторжном Экибастузе, хотя звали его в придурки. Кстати назову здесь и Татьяну Моисеевну Фалике, педагога, 10 лет проработавшую, "как лошадь", по её выражению. Ещё назову здесь генетика Владимира Эфроимсона, который из 36 месяцев своего заключения (одного из своих сроков, у него было два) провёл 13 на общих, и тоже из принципа (он имел возможность устроиться). Полагаясь на посылки из дому (но в этом нет укора), он взял тачку именно потому, что в Джезказгане было немало евреев-москвичей, и они хорошо устраивались, а Эфроимсон хотел развеять недоброжелательство к евреям, которое естественно возникало. И как же бригада оценила его поведение? - "Да он просто выродок еврейского народа; разве настоящий еврей будет тачку катать?" Смеялись над ним и евреи-придурки (да и досадовали, что "выставляется" в укор им). - Так же и в том же положении оценен был и Яков Давыдович Гродзенский, вкалывавший на общих: "Да разве он - еврей?"
   Как это знаменательно! Эфроимсон и Гродзенский делали то верное и лучшее, к чему бы только высшие мотивы могли звать евреев, - честно делить общий жребий, - и не поняты с обеих сторон! Так и всегда трудны и смешны в истории те пути самоограничения и самоотвержения, которые одни только и могут спасти человечество.
   Я - не упускаю из виду таких примеров, и вся моя надежда покоится именно на них.
   Добавим и отважного Герша Келлера, одного из вождей кенгирского восстания 1954 (расстрелян в свои 30 лет). И вот, прочёл об Ицхаке Каганове: во время советско-германской войны командир артбатареи. В 1948 получил 25 лет за сионизм; за 7 лет заключения написал 480 стихотворений на иврите и запомнил без записи11.
   На своём третьем суде (10 июля 1978), уже отсидев два срока, Александр Гинзбург на вопрос: "национальность?" - ответил: "зэк!". Вот это был достойный ответ, и совсем не шутка, разгневил суд. Но заслужил же и перед Россией: своей работой на Русский Общественный Фонд помощи семьям политзэков всех наций и своей мужественной отсидкой. Истинное племя зэков - это и есть мы, не различая национальностей.
   Но не такими были наши лагеря, - спускаясь от "великого" Беломора до крохотного 121-го лагучастка 15-го ОЛПа Московского УИТЛК (оставившего по себе, впрочем, не такое уж незаметное полукруглое здание на Калужской заставе в Москве). Там - вся наша жизнь направлялась и топталась тремя ведущими придурками: Соломоном Соломоновым, главным бухгалтером; Давидом Бурштейном, "воспитателем", а потом нарядчиком; и Исааком Бершадером. (Соломонов и Бершадер перед тем так же точно вершили лагерем при Московском Автодорожном, МАДИ.) И это всё - при русском начальнике, младшем лейтенанте Миронове.
   Все трое они появились уже при моих глазах, и для всех троих снимали с должностей тотчас их предшественников, русских. Сперва прислали Соломонова, он уверенно занял надлежащее место и расположил к себе младшего лейтенанта (думаю, что - через продукты и деньги с воли). Вскоре затем прислали и провинившегося в МАДИ Бершадера с сопроводиловкой: "использовать только на общих работах" (необычно для бытовика, уж значит, нашкодил изрядно). Лет пятидесяти, низенький, жирный, с хищным взглядом, он обошёл и осмотрел нашу жилую зону снисходительно, как генерал из Главного Управления. Старший надзиратель спросил его: - "По специальности - кто?" - "Кладовщик". - "Такой специальности не бывает". - "А я - кладовщик". - "Всё равно за зону пойдёшь, в разнорабочую бригаду". - Два дня его выводили. Пожимая плечами, он выходил, в рабочей зоне садился на большой камень и почтенно отдыхал. Бригадир наладил бы его по шее, но робел бригадир: так уверенно держался новичок, что чувствовалось: за ним - сила. Угнетённый ходил и кладовщик зоны Севастьянов. Он два года заведовал тут слитым складом продовольствия и вещснабжения, прочно сидел, неплохо жил с начальством, но повеяло на него холодом: всё решено! Бершадер - "кладовщик по специальности"!
   Потом санчасть освободила Бершадера "по болезни" от всяких работ, и он отдыхал уже в жилой зоне. За это время, видимо, поднесли ему кое-что с воли. Не прошло недели - Севастьянов был снят, а кладовщиком назначен (при содействии Соломонова) Бершадер. Тут выяснилось, однако, что физическая работа пересыпки крупы и перекладки ботинок, с которой Севастьянов справлялся в одиночку, Бершадеру тоже противопоказана. И ему добавили в помощь холуя, и бухгалтерия Соломонова провела того через штаты обслуги. - Но и это ещё не была полнота жизни. Самую красивую и гордую женщину лагеря, лебедя М-ву, лейтенанта-снайпера, - он согнул и поневолил ходить к нему в каптёрку вечерами. Появился в лагере Бурштейн - и другую красавицу, А.Ш., приспособил к своей кабинке.
   Это тяжело читать? Но сами они нисколько не беспокоились, как это выглядит со стороны, они как будто нарочно сгущали впечатление. - А сколько ж таких лагерьков на Архипелаге, где подобный сложился расклад?
   Но ведь и русские придурки поступали так же безудержно, безумно! - Да. Но внутри всякой нации это воспринималось социально, вечное напряжение: богатый - бедный, господин - слуга. Когда же "командиром над жизнью и смертью" выныривает ещё и не свой, - это ложится довеском тяжёлой обиды. Казалось бы: ничтожному, придавленному и обречённому лагернику на одной из ступеней его умирания - не всё ли равно, кто именно захватил внутри лагеря власть и справляет свои вороньи пикники над его траншеей-могилой? Оказывается - нет, это врезалось неизгладимо.
   Часть событий той лагерной зоны на Большой Калужской, 30 - я представил в пьесе "Республика труда". Понимая, что изобразить так, как оно всё было, невозможно, это сочтут разжиганием неприязни к евреям (как будто эта тройка не пуще разжигала её в жизни, мало заботясь о последствиях), - я утаил омерзительно жадного Бершадера, я скрыл Бурштейна, я переделал спекулянтку Розу Каликман в неопределённую восточную Бэллу, и только одного оставил еврея - бухгалтера Соломонова, в точности, каким он был.
   И что же, по прочтении, мои верные друзья-евреи? У В.Л. Теуша пьеса вызвала необычайно горячий протест. Он прочёл её не сразу, а уж когда "Современник" взялся ставить, в 1962, так что вопрос был не академический. Супруги Теуши были глубоко ранены фигурой Соломонова, они считали нечестным и несправедливым показывать такого еврея (хотя б он и был таким в жизни, в лагере!) - в эпоху притеснения евреев. (А такая эпоха - кажется, и всегда? когда же евреи у нас не притеснены?) Теуш был переполошен, возбуждён до крайности и поставил ультиматум, что если я не уберу или по крайней мере не смягчу Соломонова - разорена будет вся наша дружба, и стало быть они - не хранители далее моих рукописей. И. более того, предсказывали: что самое имя моё будет невозвратно утеряно и опозорено, если я оставлю в пьесе Соломонова. Почему не сделать его русским? - поражались они. Разве уж так важно, что он еврей? (Но если это так неважно - зачем Соломонов подбирал в придурки евреев же?)
   Я охолонул: наступил внезапный цензурный запрет с неожиданной для меня стороны, и не менее грубый, чем советский официальный.
   Однако решилось тем, что "Современнику" тут же запретили ставить эту пьесу.
   И ещё отдельно возражал Теуш: у вашего Соломона - совсем и не еврейский характер: еврей всегда держится с оглядкой, осторожно, просительно, допустим хитро, - но откуда эта развязная наглость торжествующей силы? Это неправда, так не бывает!
   Но я-то помнил не только этого Соломона, что было именно так! С 20-х на 30-е годы и в Ростове-на-Дону я такое видывал. Да и Френкель же так держался, по рассказам уцелевших инженеров. Этот срыв, при власти и торжестве, в наглость - как раз более всего и отталкивает окружающих. Конечно, это бывает у худших и грубых - но такое и отпечатывается. (Как на образе русском - пятна от непотребства своих негодяев.)
   Все эти уговоры и призывы - не писать, как было, - капля в каплю походят на то, что мы слышали с высоких советских трибун: о неочернительстве, о социалистическом реализме, - писать, как должно быть, а не как было.
   Как будто художник способен забыть или пересоздать бывшее!
   Как будто полновесную правду можно писать местами - там, где это приятно, безопасно и популярно.
   И уж как подробно разбирали все еврейские образы в моих книгах и взвешивали каждую чёрточку на аптекарских весах, - а потрясающую историю Григория М-за, из испуга не передавшего гибнущему полку приказа об отступлении ("Архипелаг ГУЛаг", Ч. VI, гл.6), - не заметили, обошли без единого слова!
   Да и "Иван Денисович" немало евреев оскорбил: что ведь какие тонкие страдальцы были, а я вывел поперёд мужичка? Вот в горбачёвскую "гласность" осмелевший Асир Сандлер напечатал свои лагерные воспоминания. ""Один день Ивана Денисовича" я не принял после первого прочтения категорически... главной персоной оказался Иван Денисович, человек с минимальными духовными запросами, замкнутый на своих сиюминутных заботах". - а Солженицын поднял его как образ русского народа... (Ну точно, как и все благонамеренные коммунисты брюзжали тогда!) А "подлинную интеллигенцию, определявшую уровень отечественной культуры и науки, [Солженицын] соизволил не заметить". И беседовал Сандлер об этом с Мироном Марковичем Этлисом (оба - придурки в санчасти). И Этлис тоже сказал: "Рассказанное в повести во многом искажено, поставлено с ног на голову"; "не те акценты расставлены Солженицыным по отношению к... интеллигентной части нашего контингента", "центропупское отношение [Ивана Денисовича] к себе... это терпение... это псевдохристианское отношение к окружающим". - А в 1964 Сандлер имел счастье отвести душу и с самим Эренбургом. И тот утвердительно кивнул на "крайне негативное" отношение к повести12.
   А в одном-то оттеночке никогда меня ни один еврей не упрекнул: что Иван Денисович, по сути, обслуживает Цезаря Марковича как слуга, хотя и с добрым чувством.
   
   К ГЛАВЕ 21
   В ВОЙНУ С ГЕРМАНИЕЙ
   
   1 Семён Бадаш. Колыма ты моя, Колыма... New York: Effect Publishing Inc.. 1986, с. 65-66.
   2 В. Лемпорт. Эллипсы судьбы // Время и мы: Международный журнал литературы и общественных проблем. Нью-Йорк, 1991, № 113. с. 168.
   3 Л. Воронель. Трепет иудейских забот. 2-е изд. Рамат-Ган: Москва-Иерусалим, 1981, с. 28-29.
   4 Михаил Хейфец. Место и время (еврейские заметки). Париж: Третья волна, 1978, с. 93.
   5 А. Зисман. "Книга о русском еврействе" // Новая Заря, Сан-Франциско, 1960, 7 мая, с. 3.
   6 Иосиф Бергер. Крушение поколения: Воспоминания / Пер. с англ. Firenze: Edizioni Aurora. 1973, с. 148-164.
   7 Известия, 1933. 5 августа, с. 1-2.
   8 Беломорско-Балтийский Канал имени Сталина: История строительства / Под ред. М. Горького, Л.Л. Авербаха. С.Г. Фирина. [М.]: История Фабрик и Заводов, 1934.
   9 Подробнее о Френкеле - в "Архипелаге ГУЛаге".
   10 Г. Миронова. Туннель в прошлое // Комсомольская правда, 1989, 18 апреля, с. 1.
   11 Российская Еврейская Энциклопедия. 2-е изд., испр. и доп. М.. 1994. Т. 1, с. 526-527; 1995. Т. 2. с. 27.
   12 Асир Сандлер. Узелки на память: Записки реабилитированного. Магаданское книжн. изд-во. 1988, с. 22. 62-64.